– Доброе утро – сказал Виктор Анатольевич, подходя к Танькиному отделу, глядя, как по Танькиным тонким пальцам струится ручеек переливающихся конфет, легко перетекая на весы. – Здравствуйте – бодро и сосредоточенно ответила Танька. – Ну, как Вам у нас? – не отвлекаясь от работы и не глядя на него, беря инициативу в свои руки, спросила она Виктора Анатольевича. – Нормально – коротко и буднично ответил он. – Зайдите ко мне в кабинет в обеденный перерыв – продолжил Виктор Анатольевич. И улыбнувшись, ушел не задерживаясь, обогнув молочный отдел, по коридору в свой кабинет.

– Девки! Я вот что вам скажу – повариха, она же по совместительству уборщица, уперла кулаки в бока. Обеденный перерыв в магазине длится целый час и за это время продавщицы успевали не только пообедать, но и посплетничать. – Я вот что вам скажу – повторила повариха, требуя к себе повышенного внимания. – Наш Людмилин зам - чудной мужик. Мою я тут полы в коридоре, и вижу, стоит, курит он в закутке, где Василий Никанорович обычно курит. Ну, я и говорю ему, мол, у нас сегодня на обед суп куриный с лапшой будет. Милости просим. Дык, он мне и отвечает вежливо так, – мол, спасибо, я не обедаю. А я ему, чтобы узнать ненавязчиво – Так у нас супчик вкусный будет, не хуже, чем Вам жена готовит. Засмеялся он, а пепел мимо баночки стряхнул – я-то заметила. И говорит – Нет, спасибо, я вообще никогда не обедаю. – Девки! Холостой он, точно вам говорю, и кольца не носит, факт!

– А мне он не понравился – Самойлиха поставила на стол пустую тарелку, из которой с шумом, как из кружки, вытянула губами последние капли супа. – «Я бы хотел Вас попросить» – передразнила она зама. Тьфу! Слышать противно! Тоже мне – начальник! Ой, бабы, хорошо-то как – похлопала себя Самойлиха по животу. – А завтра выходные! Ой, я тут с таким мужиком познакомилась – он колбаску у меня брал. Вежливый такой, обходительный. Завтра договорилась с ним на выставку какую-то сходить. Интересно все-таки, что за мужчина такой будет? Самойлиха покраснела, мечтательно прищурив глаза.

Танька ела молча, краем уха улавливая треп. У нее в голове вертелись свои мысли – надо успеть покурить с Веркой, перекинуться с ней парой слов, потом к заму в кабинет, вечером забрать Кольку у соседки, приготовить ужин, встретить Лешку. Потом соседка с мужем зайдут, водочки выпьем – они машину купили – хотят отметить. Нормально – живем, одним словом, подумала Танька, и, сказав спасибо, направилась к Верке, чтобы позвать ее покурить.

Весенние капли тихо цокали по асфальтовой прогалине около «черного» выхода из магазина, стекая по ржавому крыльцу. Под крыльцом стояли Верка с Танькой и молча курили. Танька, повернувшись лицом к солнцу, улыбалась и щурилась, периодически затягиваясь сигаретой. Верка исподлобья иногда бросала короткие взгляды на подругу, и, не выдержав, заговорила первой – Слушай, Тань, ну, как тебе зам-то? Чего он тебе сказал? – Велел зайти после обеда, – не переставая чему-то улыбаться, ответила Танька. Снова помолчали. И снова Верка не выдержала – Таньк, ты мне обещала. – Чего? – не поняла Танька. – Не лезть – будто бы безразлично ответила Верка, с шумом выпуская струю дыма и глядя поверх крыш соседних домов. Танька рассмеялась, взворошив прическу подруги – Раз обещала, значит обещала. И глубоко втерев окурок в тающий снег носком сапога, Танька отправилась в кабинет Виктора Анатольевича.

– Можно? – бодрым голосом заявила о себе Танька, пару раз стукнув в дверь костяшками пальцев и тут же ее отворив. – Да, пожалуйста – Виктор Анатольевич сидел за столом и что-то быстро записывал в большой коричневый блокнот. Танька уселась на стул напротив стола и стала смотреть на руки Виктора Анатольевича. Через несколько секунд Виктор Анатольевич отложил ручку, закрыл блокнот и скрестил пальцы рук на столе, рассматривая их и собираясь с мыслями. Танька терпеливо ждала. – Людмила Ивановна передала мне, что у Вас есть предложение об улучшении работы своего отдела – Виктор Анатольевич, говоря эту фразу, медленно поднимал взгляд от своих рук, и концовка его  фразы совпала с взглядом в Танькины глаза. Танька с любопытством смотрела в глаза зама, пытаясь определить, что за этим прямым визуальным контактом может стоять. Ничего, кроме делового любопытства Танька не почувствовала и внутренне обрадовалась и успокоилась. Поэтому она с жаром произнесла – Мне нужна новая холодильная витрина. Виктор Анатольевич чуть кивнул головой, приглашая продолжать. – Старая витрина, продолжила Танька – не держит холод. С утра приходишь – все нормально – торты крепенькие. А к вечеру таять начинают, темнеть, пленкой покрываться. Потому что за день раздвижные дверцы практически не закрываются – этому тортик, тому тортик. А теплый воздух в витрину проникает, потому торты и таять начинают. Танькины карие глаза широко распахнулись, стали влажными и блестящими. – Любите их? – Танька замерла, не сообразив сходу, о чем ее спрашивают. Сообразив, замолчала, выпрямила спину и перевела взгляд с зама на окно. – Хорошо, я подумаю – помолчав, сказал Виктор Анатольевич. – Можете идти работать.

– А я тебе говорю, что лучше «девятки» ничего нету! – Лешка, как бык, склонился над столом, впечатав в него кулаки и вперив сверлящий, не терпящий возражений взгляд в соседа, сидящего напротив. Шея Лешки покраснела, и на ней вздулись вены. Крупные капли пота равномерно расположились на лбу и иногда стекали по вискам и бровям. – Жрет мало, движок мощный, а стоит копейки. На кой черт тебе Хонда подержанная нужна? Дурак! Ты же, как пугало, на ней «светится» будешь. В нашем деле что главное? Не све-тить-ся! – по слогам, смачно проговорил Лешка и утвердительно ткнул вилкой огурец…

Когда гости ушли, Танька быстро побросала посуду в раковину, протерла стол и поставила на плиту чайник. Колька уже давно спал. Выйдя из его комнаты, Танька увидела Лешку, который стоял у стены, мрачно уставившись в нее мстительным взглядом. Потом качнулся и со всей силы ударил кулаком в стену. На стене образовалась вмятина, посыпалась штукатурка. Заплакал в своей комнате Колька. Танька, метнув уничтожающий взгляд в сторону Лешки, бросилась успокаивать сына.

Когда она вернулась, Лешка все так же стоял у стены, глядя себе под ноги. Потом тихо, не поднимая головы, сквозь зубы обронил – Убью, сука. И повернувшись лицом к Таньке, добавил – Будешь дальше вертеть хвостом и глазки строить – убью! – Опять за старое? – Танька потихоньку наливалась яростью. – Как нажрется, так скотина скотиной становится. Договорить она не успела – Лешка одним прыжком оказался рядом, и у Таньки искры посыпались из глаз – жесткий, тяжелый кулак опрокинул ее на пол…

– Людмила Ивановна, – Танька всхлипнула в трубку. – Можно я за свой счет две недели возьму? – Что, опять Лешка синяк поставил? – участливо ответила трубка. Танька в ответ только шмыкнула. – Нет, так дело не пойдет – после паузы твердо заявила трубка – работать надо. Пойдешь на склад, заместо Верки. А та пусть заменит тебя за прилавком. Я распоряжусь. Завтра  с утра будь на работе. Танька побрела в ванную – посмотреть на синяк, поплакать и успокоиться.

Спустя две недели Виктор Анатольевич вновь пригласил Таньку в свой кабинет. – Возвращаясь к нашему вопросу о новом прилавке – ровным, тихим голосом сказал Виктор Анатольевич, медленно прогуливаясь между окном и столом, заложив руки за спину и глядя себе под ноги. Он сделал паузу, остановился рядом с сидящей на стуле Танькой, и, не поднимая головы, задумчиво на нее посмотрел. Она заметила, что он чему-то слегка улыбается. Танька сидела и просто ждала, что начальник скажет дальше. В кабинете было тепло и почему-то очень уютно.

Она очень хорошо знала этот кабинет. Когда-то, давным-давно, это был не кабинет, а небольшая полуразрушенная комната. Такая же неприглядная, как и все остальные. Танька хорошо помнила, как три года тому назад Людмила собрала всех знакомых и родственников и они по выходным драили, убирали, красили и приводили в божеский вид все помещения магазина, доставшегося по дешевке Людмиле Ивановне. Тогда именно Таньке выпала честь мыть и выскребать эту комнату от грязи перед покраской стен и потолка. И Танька добросовестно потратила на это два дня. Она отчетливо помнила, как, завершив работу, устало остановилась в дверях, придирчиво окинула взглядом комнату, оценивая свой труд. Изъянов не было – комната была стерильно чиста, холодна и безжизненна, как труп. Танька плотно прикрыла за собой дверь и выкинула эту комнату из головы.

Сейчас Танька с интересом старалась представить себе этот кабинет в том виде, каким он был три года назад. Но у нее это не получалось – кабинет излучал тепло и радость. Хотелось расслабиться, сидеть на стуле, и ни о чем не думать. – Что Вы делаете на выходные? – от неожиданности Танька вздрогнула и непонимающе взглянула на Виктора Анатольевича. Он стоял, мягко перекатываясь с каблуков на мыски ботинок, все так же держа сцепленные руки за спиной и чуть улыбаясь. Пауза затянулась, но Танька не чувствовала неловкости. Ей было приятно продолжать сидеть на стуле, никуда не торопиться и не спешить. Сидеть, и просто впитывать эти тепло и уют, как впитывают солнечные лучи на пляже. Она тоже молчала, почти незаметно улыбаясь в ответ, и беззаботно грелась под невидимыми солнечными лучами. Таньке было необъяснимо хорошо и спокойно. Время, казалось,  остановилось.

– Я предлагаю в субботу вместе съездить посмотреть на прилавки. Я хотел бы, чтобы Вы сами его выбрали. Думаю, Вы не ошибетесь – сказал Виктор Анатольевич улыбнувшись, как будто бы уже получил Танькино согласие. Он вновь замолчал, но продолжал смотреть в Танькины глаза. Танька с удивлением для себя отметила, что в его взгляде не было ни капли намека. Ни на что. Этот взгляд был необъясним. Не дружеский, не отцовский, не взгляд брата, и не, тем более, потенциального любовника. И не взгляд начальника. Она хорошо знала мужские взгляды и безошибочно могла определить, что за ними стоит. По одному взгляду Танька могла видеть мужчину насквозь, вычислить весь сценарий развития дальнейших отношений – от начала и до конца. Вплоть до фраз, поступков, ухаживаний и претензий. У нее был на этот счет богатый жизненный опыт. – Итак, я жду Вас здесь, в субботу, в 10 часов утра – как ни в чем не бывало продолжил Виктор Анатольевич.

Танька попалась. Мысль о взгляде Виктора Анатольевича не давала ей покоя. Танька вновь и вновь восстанавливала в памяти его взгляд. Она ставила его перед собою как фотографию и бесконечно внимательно рассматривала. Что-то неуловимо знакомое виделось ей в его взгляде, но она не могла понять, что. Все оставшиеся до субботы вечера, уложив сына спать, Танька проводила в  мягком широком кресле, забираясь на него с ногами, включала ночник и уплывала в воспоминания. В них она искала тот взгляд и не могла найти. Виктор не интересовал ее как мужчина. Сейчас мужчины Таньку вообще не интересовали, тем более после того, как она выгнала из своего дома Лешку. Ни один мужчина в ее жизни никогда не смотрел на нее так, как это сделал Виктор. И что его взгляд ей был очень знаком, Танька ни секунды не сомневалась. Она уже видела когда-то такой взгляд, но так и не могла вспомнить где, когда, и у кого. Странность этого взгляда заключалась в том, что это был не мужской взгляд. Он не был также взглядом Танькиной матери или бабушки, он не был взглядом ее сына. Но он был очень, очень знакомым и содержал в себе какую-то тайну. Таньку смущало, что она была знакома с этой тайной. Просто она ее забыла, а взгляд Виктора напомнил ей об этом. Если ей удастся вспомнить, где она видела такой взгляд в прошлом, она сможет вспомнить и тайну, которую давно забыла. Так думала Танька, незаметно засыпая каждый вечер в мягком широком кресле.

В субботу Танька пришла в магазин ровно в десять. – Поехали – сказал Виктор Анатольевич, и они направились к станции метро. Ехать пришлось долго – через весь город на северную его окраину в торговую компанию, торгующую холодильным оборудованием. Народу в метро хватало, но Танька с Виктором Анатольевичем успели пристроиться у задних дверей в конце вагона. Они стояли, прижатые толпой почти вплотную друг к другу, рука Виктора Анатольевича упиралась в блестящий поручень сидения, предоставляя, таким образом, Таньке свободное пространство между ними, а также стоящими сбоку от нее людьми. С другой стороны Таньку защищали двери вагона, а боковая спинка сиденья, упираясь ей в спину, вызывала ощущение крепкого, надежного гнездышка. Танька была готова ехать так всю оставшуюся жизнь. Снова, как тогда в кабинете, она испытала чувство тепла и уюта. – Надо посмотреть на него – подумала Танька – вдруг я сейчас смогу вспомнить,  понять тот взгляд из прошлого и связанную с ним тайну. Она медленно подняла голову и посмотрела на Виктора.

Он смотрел ей в глаза. Спокойно, мягко и уверенно. Взгляд приглашал зайти в свою глубину как к себе домой, приглашал осмотреться, побыть внутри, ознакомиться с обстановкой и предметами. Побродить по этажам, подняться по лестницам, пройтись по коридорам. Подержать в руках вещи, ощутить их запах. Взгляд приглашал Таньку посетить места, давно ей знакомые и родные. Только напрочь забытые, стертые сейчас из памяти ритмом жизни. Танька зачаровано глядела в его глаза, отдавшись нахлынувшим на нее чувствам. Она понимала, что в этот миг тайна приглашала ее в гости. Но что-то мешало и отвлекало Танькино внимание, не позволяло ей войти и оказаться в знакомой обстановке. Танька прилагала усилия, силилась, и не могла. Это продолжалось, похоже, вечность. И устав, Танька с горечью поняла, что ее не пускало – она не могла отбросить в сторону понимание того, что перед нею стоял мужчина,  и взгляд, ведущий в тайну, также принадлежал ему.

Точнее, Таньки смутило не то, что перед нею стоял мужчина. Смутило то, что это был человек, и глаза у него были человеческие. Но сам взгляд при этом не имел ничего общего с человеческим миром. Это были ворота куда-то в даль, во что-то в глубь, к знакомому,  сокровенному, печальному, чистому и давно забытому. К тайне. Танька так и не смогла отрешиться от того, что мешало пойти навстречу взгляду. И она отступила, опустила голову и тихо вздохнула.

С того дня у Таньки появилось новое любимое занятие – сидеть поздними вечерами в мягком кресле, забравшись на него с ногами и укутавшись пледом, мечтать. Она заметила, что мечты, кружа ее в своих мягких прикосновениях, иногда подносят ее к границе понимания тайны, но никогда эту черту не пересекают. Танька с детства была упорной и терпеливой и сейчас знала определенно – пройдет время, и тайна, рано или поздно обязательно откроет ей свою тайну.

– А где Колька? – спросила Танька у учительницы, когда пришла забирать сына из школы домой. – Так его только что Ваш муж забрал – ответила учительница. Выйдя на улицу, Танька поискала глазами Лешкину «девятку». Она стояла на противоположной стороне дороги. Вздохнув, Танька решительно направилась к машине. – Ну ты чего? – гундосил Лешка, выруливая на проспект. – Давай забудем. Я же любя тогда тебя, того, ударил, не со зла. – Не со зла? – переспросила Танька и обернулась к заднему сиденью, на котором затих Колька.  – Не со зла? – повторила Танька. –  Вот что, родной, быстренько отвези нас домой, и чтобы я тебя никогда больше не видела. Ни у школы – она кивнула в сторону заднего сидения – Ни рядом с моим домом. Понял?! Лешка остановил машину и закурил. – Быстренько? – зловеще прошептал он и стиснул руль так, что побелели пальцы. – Ну что ж, быстренько, так быстренько – злорадно, с наслаждением произнес Лешка, и рванул с места так, что Таньку отбросило на спинку сидения, а Колька тихо и жалобно заскулил сзади.

Лешка гнал машину как смертник-камикадзе, как горнолыжник на скоростной трассе и только выкрикивал, когда чудом избегал столкновения со встречной машиной, брызжа слюной – Быстренько?! Ты хочешь быстренько?! Вот тебе быстренько! Вот тебе быстренько! Вот тебе быстренько! Танька поняла, что наступает последний миг ее жизни. Она повернулась к сыну, который, похоже, почувствовал тоже самое. Он сполз на пол и лежа на коврике, прижав коленки к груди и закрыв голову руками, тихо всхлипывал. В это мгновение в Лешкину машину, когда она на бешеной скорости, сбив деревянный шлагбаум, пересекала железнодорожный переезд, врезался  товарный поезд...

– Вот оно как – зачарованно и со страхом подумала Танька. – Вот как, оказывается, умирают люди. Танька сидела около кровати своей матери, которая тихо и медленно умирала. Месяц назад мать привезли из больницы, где она пролежала четыре месяца, безуспешно пытаясь вылечиться от запущенного рака матки. Из веселой, любящей шутки и розыгрыши, совсем не пожилой еще женщины, мать  превратилась в жалкое, незнакомое существо – лысое, опухшее, стонущее и ничего не соображающее от вколотых наркотиков. Болезнь и попытки врачей сначала облучением, а после химиотерапией вылечить Танькину мать привели к тому, что, в конце концов, ее привезли умирать домой.

За этот долгий-долгий месяц Танька научилась делать обезболивающие уколы, кормить с чайной ложечки, подтирать слюни и мокроту, переворачивать это существо и делать ему гигиенические процедуры. За этот долгий-долгий месяц Танька совсем обессилила, слезы и отчаяние ушли, усохли и заползли куда-то далеко-далеко в душу. Сейчас мать умирала. Танька держала ее за руку и глядела в уже незнакомое лицо. Вдруг мать перестала дышать. – Все – подумала Танька. Но через секунду, так же, не дыша, мать открыла глаза. Ее взгляд не был осмысленным. Ее взгляд не был материнским, не был страдающим. Он был просто нечеловеческим. Танька смотрела в глаза матери со смешанным чувством страха, завороженности и удивления. Она чувствовала, что приобщается в этот миг к чему-то такому, чего не бывает в мире живых, что неподвластно пониманию. Только намек. Только намек на тайну, которая прячется за внешним блеском умирающих глаз как за стеклянной, дрожащей преградой…

– Вот оно как – зачарованно и без страха подумала Танька. – Но почему тогда в его глазах тоже была видна тайна? Ведь он не умирал – успела спросить себя она перед смертью. Через секунду Таньки не стало – она вошла в Тайну, которую долго и тщетно пыталась разгадать.

Конец.